Category: литература

Герой-интеллигент в повести Кедра Митрея «Дитя больного века»

Печатламын: Русская филология: сборник научных работ молодых филологов. 26. Тарту, 2015.
http://dspace.utlib.ee/dspace/handle/10062/45976

Творчество первого профессионального удмуртского писателя и классика удмуртской  литературы Дмитрия Ивановича Корепанова (1892-1949), писавшего под псевдонимом Кедра Митрей,
начинается после Первой русской революции 1905-1907 гг. Его судьба уникальна и, одновременно, типична для своей эпохи. Современник младшего поколения русских модернистов (акмеистов, футуристов, имажинистов и пр.), он начал создавать удмуртскую литературу на русском языке. Его творчество относится к начальному этапу в истории удмуртской литературы, для произведений которого характерно просветительство и романтизм с присущим ему фольклоризмом.


Творчество Кедра Митрея движется в русле этой традиции. В 1911 г. Кедра Митрей дебютировал в петербургской газете «Столичные отзвуки» с удмуртской легендой о богатыре «Эш-Тэрек», которую в 1915 г. переработал в одноименную трагедию в духе Шекспира и «Бориса Годунова» Пушкина, тем самым создав первую национальную трагедию.
Другое его раннее произведение, автобиографическая повесть «Дитя больного века» (1911), была опубликована значительно позднее, в 1965 г., с большими цензурными изъятиями и правкой стиля писателя. Полный текст появился лишь в 1990-е гг. Автобиографическая повесть является одним из наиболее значимых произведений для всего творчества писателя и удмуртской литературы в целом.

Повесть трактует тему культурного строительства и самосознания удмуртского интеллигента. В ней показан процесс приобщения выходца из крестьян, воспитанника Казанской учительской семинарии Дмитрия Корепанова к иной социальной и культурной среде или, как пишет сам герой-рассказчик, к «интеллигентскому кругу».
В повести подчеркивается, что герой приобщается к прогрессивной культуре, чтобы стать представителем прежде всего национальной интеллигенции и тем самым преодолеть обычную ситуацию, когда «часть удмуртов, получивших образование, сторонилась своего народа, скрывала свою национальность, стыдилась ее, стремясь избежать бытового унижения на национальной почве» [Васильева: 12].

Мотив отношения к своему народу определяет специфику повести. Простые мужики-удмурты неодобрительно относятся к обучению Дмитрия в семинарии, а родной отец всячески препятствует своему сыну. Удмуртский поэт и общественный деятель Кузебай Герд писал о таком типичном отношении удмуртских крестьян к образованию своих детей: «Дышетскем удмуртъёс… кытчы ке ӟучъёс пӧлы ужаны кошко, удмурт калыкез пеймыт дуннее курадӟыны кельто. Соин удмуртъёс пизэс дышетскыны сётыкузы – “дышетскиз ке, со милемыз сюдӥсь-утялтӥсь, милям пимы уз лу ни” - шуыса верало» [Герд: 4] («Образованные удмурты... уходят работать к русским, удмуртский народ оставляют страдать в темном мире. Поэтому удмурты, когда отдают в учение своих детей, говорят, что если выучатся, они нам кормильцами, нашим сыновьями уже не будут». Здесь перевод мой. - Л. Д.).  В другом эпизоде повести крестьянские девушки сравнивают Дмитрия со своим школьным учителем, по национальности удмуртом, который не разговаривает с ними на родном языке. Повествователь противопоставляет этому герою молодую девушку-удмуртку, сельского фельдшера. Она прекрасно владеет русским языком, и в то же время «Маруся никакого повода мне не дала для заключения о каком-либо пренебрежении или брезгливом отношении ее к родному языку» [Кедра Митрей: 185].
Коллизии, показывающие различное отношение образованных удмуртов к родному народу, обобщаются мнением самого повествователя:

Есть такие даже лица, что, впадая в крупную и глупую ошибку, отказываются от родного языка будто бы забыли уж его, думая поставить себя выше, чем они есть, говорят русским языком, коверкая слова и неудачно произнося звуки [Кедра Митрей: 185].

Повествователь негативно относится к людям, отказывающимся от своего происхождения. Отношение к своему народу и языку – это важный критерий, с помощью которого проверяется духовный уровень героев и прежде всего – Мити Корепанова.

Литература играет важную роль в самовоспитании героя. С
еминарист Митя Корепанов, не так давно превратившийся из неистово верующего в ярого атеиста, выбирает литературу в качестве модели поведения, утверждающей ему самому истинность его новых взглядов. Он ориентируется на произведения писателей со сходной биографией, выходцев из крестьян и разночинцев – А. Шеллера-Михайлова, С. Дрожжина, А. Чехова, Ф. Достоевского, которые пишут о понятных ему темах.


Автобиографический роман Шеллера-Михайлова «Гнилые болота» (1861) актуален для героя повести с точки зрения необходимости не книжного, а живого диалога с воспитателем, который сумел бы вырастить своих питомцев людей с активной жизненной позицией. Повествователь Кедра Митрея сходится с героем-рассказчиком романа Александром Рудым в негативной оценке воспитательной работы в своем учебном заведении. Ср.: «Вообще учителя производили на нас не очень приятное впечатление; каждый по-своему умел убивать время без пользы для учеников <> в то время когда наши умы жаждали жизни и свежего воздуха» [Шеллер-Михайлов: 152] - «Учащиеся жаждали указаний к жизни от воспитателей, но тщетно – воспитатели не были на это отзывчивы» [Кедра Митрей: 150]. В романе Шеллера-Михайлова к ученикам, «жаждущим жизни», приходит новый учитель – преподаватель русской словесности Носович, который стал «крестным отцом <> умственного воспитания» [Шеллер-Михайлов: 167]. Носович – это проводник идей самого Шеллера-Михайлова, за которым утвердилась слава «беллетриста-воспитателя» и творчество которого отличается тенденциозностью и публицистичностью. Кедра Митрей же в своей повести сумел избежать дидактизма, во-первых, благодаря самоиронии героя, с одной стороны, и с другой – сочувствию повествователя к самостоятельным поискам героя (часто меняющего свои взгляды) абсолютной правды.

Разочаровавшийся в осуществлении правды в жизни Митя Корепанов решил последовать примеру героев Шеллера-Михайлова:

Я хотел было остановиться на той ступени, на которую привел Шеллер-Михайлов одну из трех категорий людей,- это быть полным материалистом и думать только о своем животе и все стремления свои направить к этому. Но ведь я не животное какое-нибудь, все-таки я наделен разумом! [Кедра Митрей: 150].

Высказывание героя повести о категориях людей становится понятнее при сравнении этой цитаты с записью в дневнике Кедра Митрея. Он причисляет себя к третьей категории:

Есть люди, сознавшие, что правды нет на земле и не может быть – эти алчут только смерти… Ш.-Михайлов. Я принадлежу к этой последней категории людей и мой единственный исход - смерть. Д. Корепанов [Сборник 1912: 273].

Психологи указывают на то, что «чем больше мышление человека является <> категоричным, тем в ситуациях психологических кризисов больше риск суицида» [Галин 130]. Возможность суицида тоже упоминается в повести:

Я тут передумал все способы самоубийства... <...> Я все же остался жив... Да, продолжаю жить! Почему? Не знаю сам!  <> Скорее всего, дело тут таится в том, что взгляды мои несколько изменились. Правды я не достигну, жить придется тяжеленько, но мерцает нечто предо мной более отрадное, приятное. Я за этим-то лучшим нахожусь сейчас в погоне, претерпевая и перенося все неудачи и неприятности… [Кедра Митрей: 151].

Героя повести спасло от смерти не только желание жить, но и творчество. Ведение дневника и переписки с близким другом позволило герою переосмыслить свое положение, не зря же Корепанов пишет: «…взгляды мои несколько изменились»[1].

Герой по-своему интерпретирует литературный материал. Из повести известно, что Митя стал атеистом в 1906 г., прочитав антирелигиозную литературу, распространявшуюся в годы Первой русской революции. Чтобы утвердиться в своей новой позиции, он ищет подтверждение в прочитанных им текстах и цитирует выдержки из произведений для подтверждения своей мысли в принципиальных спорах. Скажем, к Чехову он обращается при отрицании Бога в споре с учителем закона божия: «Вера есть выражение не развития и невежества»,- говорит Ант. Чехов. С ним я вполне согласен» [Кедра Митрей: 187]. Герой неточен в цитате: это высказывание героини рассказа Чехова «Жена» о своем муже. В рассказе «Жена» автором показан, по выражению А. Измайлова, «тип русского равнодушника», который одинаково ненавидит и религиозных людей, и атеистов, «перед Чеховым явно носился образ холодной, изверившейся и все возненавидевшей души» [Измайлов]. Но, безусловно, герой рассказа Чехова «Жена» имеет неоднозначную позицию и не является категоричным в своих суждениях человеком.

В другом споре - с человеком, не столь образованным, как законоучитель, Корепанов говорит: «Но ведь отрицающие божество лица живут не хуже других, если не лучше,- вероятно атеисты и берут это положение в основу своих убеждений» [Кедра Митрей: 174]. Думаем, эта мысль навеяна чтением книги английского филолога и общественного деятеля Дж. Блекки «Четыре фазиса нравственности (Сократ, Аристотель, христианство и утилитаризм)»[2], проповедующего христианскую этику. Скорее всего, герой повести пересказывает следующий отрывок из труда Блекки:

Есть много побудительных причин, заставляющих массы людей быть добродетельными, не уступая в праведности почтенным книжникам и фарисеям – причин, независимых от надежды на награды и наказания в будущей жизни; нельзя предполагать, чтоб люди, одаренные большей нравственной чуткостью, чем заурядные массы – чтоб те, для кого безчестная и грязная жизнь невозможна при каких бы то ни было условиях, стали бы более нравственны в силу ожидания награды в будущей вечной жизни, как и из страха позора в этой временной. Эти люди живут благородно, по той же причине, в силу которой они все, что ни делают, делают хорошо [Сборник 1912: 297;  Блекки: 271].

Правда, Блекки этот тезисом хочет утвердить обратное: «христианская нравственность… простую праведность книжников и фарисеев …считает недостойной высокого нравственного стремления» [Блекки: 279]. Но герою повести Мите Корепанову необходимо любым способом  убедить себя и других в отрицании Бога. Однако в размышлениях семинариста мы узнаем, что Корепанов все же сомневается в правильности своей позиции: «Отведав обе крайности, я ищу средины между ними. Крайность в вышеописанных взглядах несомненна, а правду найти трудно...» [Кедра Митрей 1965: 174].

З.А. Богомолова отмечает, что «…в изображении характера повествователя подчас проскальзывает стремление “не быть”, а “казаться”, “выдумать” себя» [Богомолова: 104].  В нашем понимании, «выдумать себя» - это осознанное стремление героя таким способом смоделировать для самого себя и окружающих свое поведение. Герой строит себя, и этот процесс диалектического становления показан на протяжении всего повествования с помощью акцентирования постоянного изменения во взглядах героя.

В письмах, сохранившихся в архиве писателя, говорится о значении литературы в его воспитании даже в быту. В письме своей приятельнице Е.А. от 11 мая 1910 г. молодой человек пишет:

…Мы народ <семинаристы. – Л. Д.> действительно неловкий в обращении, может быть не знаем никакого такта, никакой светской тонкости. <> Мы живем в зарешетчатой обители, принуждены вести замкнутую жизнь!  Следствием этого оказалась бы с нашей стороны даже чрезмерная грубость, если бы она не умерялась, хотя и немного, чтением писателей. Эти же писатели знакомят нас теоретически с жизнью в свете. Хорошо еще и это для нас. Все это, однако, без практики недостаточно и отсюда естественно, что мы выставляем себя в таком отрицательном <так!> деликатному обращению [Сборник 1912: 257].

Соблюдение этикета значимо для героя повести «Дитя больного века», и он постоянно сомневается в себе из-за отсутствия достаточных, по его мнению, знаний, в этой области:

Он (помощник писаря Гриша – Л. Д.) привстал и пожал чуть-чуть мою руку, не говоря ни слова, облик его был симпатичен, но было видно, что он, хотя высказывался по наружности интеллигентным, но не имел никаких понятий о светских приемах. (Спешу оговориться: я и сам похож на него в последнем - не знаю светских приемов). [Кедра Митрей: 172].

Ср. другой пример: «Я боялся очутиться в обществе этой «авантажной» барышни, тем более, что я непривычен к обращению, невежда относительно утонченной деликатности [Кедра Митрей: 174].
Желание героя выставить себя в хорошем свете приводит его к курьезным ситуациям. Например, Митя после дальней дороги решил почистить на опушке пыльные сапоги, но был искусан комарами. «Вот какую прекрасную рожу достал я… <> Сапоги с блеском, лицо с пятнами» [Кедра Митрей: 147].

В другом эпизоде герой пишет неграмотному отцу-крестьянину назидательное письмо литературным стилем, используя абстрактные выражения «аскетизм», «фанатизм», «жертва». После письма герой вводит специальную приписку:

Р. S. Любезный читатель сего письма, кто б ты ни был, но я прошу читать родителям пояснее, чтоб смысл письма не остался для них смутным и непонятным. А то в прошлый год часто случалось так, что не разбирали как следует и объясняли совершенно по-другому, вследствие чего выходили недоразумения и родители огорчались. 1910 г. 5-го января [Кедра Митрей: 149].

Дмитрий обнаруживает себя знатоком этнографии удмуртов, он находит в словаре ошибки в написании имени удмуртского божества[3]. Однако тут же следует эпизод, в котором показана неосведомленность героя. Малообразованная свояченица, Александра Васильевна, увидев его за чтением, решила проверить его на знание табуированной лексики.  Дмитрий только позднее догадался о значении непристойного выражения и был в «сильном еще негодовании» [Кедра Митрей: 179-180] на свою вульгарную свояченицу, которая касается темы, неприличной для разговора в интеллигентском кругу.

В характере Дмитрия Корепанова присутствуют черты культурного героя. Он гордится тем, что посадил около своей усадьбы сад; обустраивает для себя «кабинет» в деревенской избе (обклеивает стены бумагой, развешивает свои рисунки и репродукции, изображающие сценки из жизни писателей)[4]. Сходные мотивы можно отметить в автобиографии Дрожжина, которую читал Корепанов[5]. Герой Дрожжина упоминает о том, что в огороде «чудно и густо разрослись еще в детстве посаженные мною кусты черной и красной смородины, рябина, черемуха и орешник»; «По стенам избы развесил портреты особенно мною любимых писателей» [Дрожжин: 76].    

Этот мотив остается постоянным в советский период творчества Кедра Митрея: герой романа «Секыт зӥбет» («Тяжкое иго», 1929) бедняк Дангыр, в своей избе «увеличил окна, поставил косяки, пристроил рамы, вставил стекла… Такого нет даже у богатых» [Насибуллин, Семенов: 184]. В трагедии «Идна-батыр» (1924) из жизни удмуртов в XIV в. главный герой, предводитель племени богатырь Идна, собирается ввести новшества в жизнь удмуртов: добыть для них железные доспехи и укрепить торговые связи с разными народами.

Автобиографическая повесть «Дитя больного века» свидетельствует об опыте самовоспитания молодого человека, о его моделировании поведения интеллигента на основе прочитанной им художественной литературы. В повести создан идеальный портрет героя-интеллигента, движимого благородными помыслами, отличающегося начитанностью, хорошими светскими манерами, опрятной одеждой. Но это лишь жест на публику, внешний портрет, излишняя забота о котором заставляет повествователя иронизировать над своим героем. Повествователь серьезен, когда говорит об идеалах героя: о его попытках быть честным перед самим собой  и о благородной цели просвещения своего народа.

Первые шаги Кедра Митрея в литературе определили основные темы его творчества на последующие годы. Лучшие его произведения были созданы на основе истории и фольклора удмуртов. После революции он возглавлял филологическую кафедру УГПИ, сектор языка и литературы УдНИИ, Союз писателей УАССР. Однако в советских условиях оказалась невозможна творческая свобода: «С начала 30-х годов он почти не создает новых произведений, издает учебники, научные статьи, постоянно исправляет”, осмысляет и критикует свои прежние произведения» [Домокош: 205]. В 1937 г. писатель был репрессирован, в 1948 г. - репрессирован повторно, умер в ссылке от переохлаждения и истощения, и место его захоронения до сих пор неизвестно. Домокош считает, что «он был одним из наиболее способных и плодовитых писателей, и хотя полностью его талант не раскрылся, он стал классиком удмуртской литературы» [Домокош: 205].

Литература

Богомолова: Богомолова З. А. О годы юности, о сердца вдохновенье // Опаленный подвиг батыра. Сост. З. А. Богомолова. Ижевск, 2003.
Блекки: Блекки Дж. С. Четыре фазиса нравственности: Сократ, Аристотель, христианство, утилитаризм. М., 1905.
Васильева: Васильева О. И. Удмуртская интеллигенция. Формирование и деятельность. 1917-1941 гг. Ижевск, 1999.
Галин: Галин А. Л. Психологические особенности творческого поведения. Новосибирск, 2001. 
Герд: Герд К. Вордскем удмурт кыл сярысь [О родном удмуртском языке] // Гудыри. 1924. 29 июня. С. 4.
Домокош: Домокош П. История удмуртской литературы. Ижевск, 1993.
Дрожжин: Жизнь поэта-крестьянина С. Д. Дрожжина (1843-1905 гг.), описанная им самим и избранные стихотворения. М., 1906; электронное периодическое издание «KnigaFund.Ru». http://www.knigafund.ru/books/8460/read. Дата просмотра: 13.10.2014.
Измайлов: Измайлов А. А. Вера или неверие //Литературный Олимп. М., 1911; Проект «Собрание классики» Библиотеки Мошкова (Lib.ru/Классика). http://az.lib.ru/i/izmajlow_a_a/text_0040.shtml. Дата просмотра: 15.10.2014.
Кедра Митрей 1965: Кедра Митрей. Избранное. Ижевск: Удмуртия, 1965.
Кедра Митрей: Кедра Митрей. Дитя больного века // Инвожо. 2005. № 9-10.
Насибуллин, Семенов: Насибуллин Р., Семенов С. Дангыр увеличил окна, поставил косяки // Опаленный подвиг батыра/ Сост. З. А. Богомолова. Ижевск, 2003.
Сборник 1912: Сборник тетрадей по арифметике, географии, естествоведению и алгебре, выписки из книг и стихотворения Корепанова Дмитрия Ивановича, воспитанника 1-го класса Казанской учительской семинарии. Книга 2-я. Россия, г. Казань, 1912 г. // Национальный музей им. К. Герда. Ед. хр. 27562/1-УРМ.  [архивные материалы]
Шеллер-Михайлов: Шеллер-Михайлов А. К. Гнилые болота; Беспечальное житье. М., 1984.



[1] Ср. наблюдение исследователя над творческим поведением личности: человек, занимающийся творчеством, подсознательно помня о случавшихся с ним кризисах, «предчувствует, что позже будет поворот к позитивному, знает, что эмоции после прозрения бывают весьма радостными» [Галин 130].
[2] Книга Дж. Блекки упоминается  в повести в другом контексте.
[3] «Например, наткнулся на слово «калдыкмумае» - что такое? - вотское слово. Не слыхал! Читаю объяснение: «богиня у вотяков и покровительница вотячек». Но тогда зачем же коверкать слова; и вовсе не калдык, а калды, и не мумае, а мумы» [Кедра Митрей: 179].
[4] «В особенности нравилась мне картина, изображающая посещение Пушкиным Гоголя» [Кедра Митрей: 156].
[5] «Прочитал автобиографию поэта-крестьянина Дрожжина. Ах, как восхваляют его! А жизнь его была тоже тяжелая!» [Кедра Митрей: 188].